Назад к списку

Гипоноические (hyponoischen) механизмы

Печатается по изданию: Кречмер, Э. Медицинская психология : / Э. Кречмер ; пер. с 3-го нем. изд. и предисл. В. Е. Смирнова – М. : Жизнь и знание, 1927. – 349 с. : с 24 рис. в тексте.

Сможем ли мы в душевной жизни взрослого культурного человека под самым высшим культурным слоем открыть остатки его прежних ступеней развития? Будет ли эта душевная жизнь еще обнаруживать годовые обороты своего филогенеза? Мозг являет собой ясный эволюционный тип построения. Но если мы в последующем говорим о душевных слоях, то это прежде всего надо понимать только как образный способ выражения, при котором остается совершенно открытым вопрос: соответствуют ли этим душевным «слоям» расположенные друг над другом в порядке истории их развития мозговые аппараты или же эти «слои в эволюционном смысле» означают только различные способы функционирования или употребления одного и того же мозгового аппарата? Первое так же возможно, как и второе. Только нужно твердо помнить: когда мы говорим о душевных аппаратах, то подразумеваем под этим психическое функциональное отражение (Funktionsabbild) известного нам точно телесного аппарата, который приводит в соотношение «я» с внешним миром и который воспринимает чувственные раздражения, перерабатывает их в представления и снова передает внешнему миру, как движения. Следовательно, это отражение телесного аппарата, который, имея свое начало в органах чувств, связанных при помощи периферических нервных путей с сенсорными центрами большого мозга, через посредство последних и соединенных с ними двигательных мозговых центров и нервных проводников, состоит в связи с мускулатурой и, таким образом, является непрерывным рядом функций, обеспечивающим связь впечатлений с выражением. Под «душевными аппаратами» мы понимаем систему душевных функций в совокупности, отражающую способ работы всего этого сенсомоторного аппарата, а именно процессы возникновения образов и процессы выражения.


Мы находим среди душевных процессов возникновения образов у взрослого культурного человека за преобладающими в настоящее время психологическими механизмами другие функциональные типы, которые хотя и рассеяны по очень разнообразным областям наблюдения, однако всегда встречаются у нас с однородными основными чертами, прежде всего в сновидении, при гипнозе, в истерическом сумеречном состоянии и в шизофренических расстройствах мышления. Так как эти функциональные типы представляют собой блестящие аналогии более ранних ступеней развития душевной жизни человеческого рода, то мы можем с большей вероятностью считать их сохранившимися низшими ступенями филогенетического развития; все эти способы функционирования мы обозначаем как «гипнотические механизмы».

Сновидение

Сновидением мы обозначаем душевные процессы возникновения образов во сне, т. е. в состоянии пониженного психофизического расходования энергии. Душевная жизнь, как и мускулатура, ослаблена. Во сне отсутствует концентрация течения мыслей вокруг определенных направляющих представлений, как она поддерживалась в течение всего дня в форме внимания с определенным напряжением и сознанием активности. Грезящий чувствует себя пассивным в отношении к образам, которые без принуждения и цели, свободно, неупорядоченно и, по-видимому, совершенно бессмысленно проносятся мимо. Локализуются ли они в нем самом или во внешнем мире, т. е. ощущаются ли они как субъективные представления или как объективные события, этого часто нельзя установить. Так как ворота внешних чувств во сне почти закрыты, то материал для образов сновидения черпается по большей части из энграмм, следов воспоминаний о прежних переживаниях, в особенности предыдущего дня, но перемешанных со старыми воспоминаниями, даже из раннего детства; сюда же вторгаются единичные приглушенные, подвергшиеся дальнейшей фантастической переработке новые ощущения, впечатления от телесной жизни и отрывки от слуховых впечатлений.

Каким образом мы будем исследовать психологическое построение сновидений? Надежный путь, который нам дает в руки сам опыт, заключается в том, что мы тотчас по пробуждении точно записываем, во-первых, само сновидение и, во-вторых, мысли и образы, которые всплывают в нас при переходе ото сна к полубодрствованию, в непосредственном ассоциативном вырастании своем из сновидения. Вторая группа имеет для толкования сновидений существенное значение, в некоторых случаях она дает нам в руки почти в полных размерах и как непосредственное, явное переживание различные связующие нити между мышлением в сновидении и мышлением в бодрственном состоянии. Некоторые сновидения, несомненно, настолько явственно связаны с процессами, происходившими в бодрствующем сознании грезящего, что мы можем истолковать их также с большой вероятностью, по крайней мере в их поверхностных отношениях, и без протокола о переходном состоянии полусна.

Как первый образец мы выбираем одно сновидение Бисмарка, о котором он сообщает в своих «Мыслях и воспоминаниях» в связи с письмом к императору Вильгельму:

«Сообщение Вашего величества вызвало у меня желание рассказать об одном сновидении, которое я имел весною 1863 г., в дни самых тяжелых столкновений, из которых человеческий глаз не видел никакого удобного выхода. Мне снилось, и я рассказал это тотчас же утром моей жене и другим свидетелям, что я ехал верхом по узкой тропинке в Альпах, справа пропасть, слева скалы; тропинка становилась все уже, так что лошадь отказывалась идти, а повернуть назад и слезть с лошади из-за недостатка места было невозможно. Тогда хлыстом в левой руке я ударил гладкую отвесную скалу и воззвал к Богу; хлыст был бесконечно длинный, отвесная скала обрушилась, как кулиса, и открыла широкую дорогу с видом на холмистую и лесную местность, как в Богемии, я увидел прусские войска со знаменами, и у меня еще в сновидении мелькнула мысль, каким образом об этом я мог бы быстро дать знать Вашему величеству. Этот сон исполнился, и я проснулся радостный и подкрепленный после него».

На этом особенно простом и прозрачном сновидении могут быть уже установлены различные положения. Во-первых, мы нигде в сновидении не находим абстрактных ходов мысли, но все течение сновидения имеет чувственно-образный характер. Образ наслаивается на образ, без всякой мотивировки или логической связи. Шатким оказывается не только предметный характер, но и прозрачные эмпирические возможности в пространстве и во времени. Только что это одинокий альпийский ландшафт, горная тропинка и скала, внезапно скала становится легкой кулисой, которую можно опрокинуть, и за нею появляется совершенно другая местность, оживленная войсками. Следовательно, как логически, так и предметно эти ряды образов являются асинтаксическими.

Становится ясным также и второе обстоятельство: асинтаксический ряд образов, хотя сам по себе он представляется бессмысленным, но вместе с тем имеет смысл, если понимать его символически в связи с тогдашним бодрствующим мышлением Бисмарка. Если бы мы вкратце сформулировали психическую ситуацию Бисмарка в политической борьбе в 1863 г., то она свелась бы к следующему: «Я стал совершенно одиноким на высокопоставленном, опасном посту; каждую минуту мне грозит падение, возвращение назад для меня невозможно; идти вперед против сурового, всеобщего сопротивления невозможно. Только Бог может еще совершить чудо. Только война между Пруссией и Австрией может еще помочь». Этот ход мыслей пункт за пунктом развивался в сновидении, но не в форме абстрактных выражений и логически связанных предложений, а с переводом каждой абстракции в чувственный образ. Абстракции становятся, так сказать, живыми, они вновь приобретают свой первоначальный образный смысл. «Высокопоставленный государственный человек» стоит на действительно горной высоте, настоящая пропасть приготовлена для «падения министерства». «Суровое сопротивление» представляет собой нечто суровое, что «стоит против него», именно возвышающуюся перед ним отвесную скалу. Божественное чудо становится видимым, как бы представленным на театральной сцене, «война между Пруссией и Австрией» проявляется как красочная картина ландшафта с марширующими войсками.

Ряды образов представляют, следовательно, символы, причем слово-символ следует употреблять здесь, имея в виду обратное направление внимания, чем это имеет место в отношении соответствующих картин у первобытных народов. Наглядные картины, которые мы называем символами у диких народов, направлены перспективно; они представляют собой предварительные ступени для абстрактного понятия, которого первобытный человек еще не имеет. Напротив, у культурного человека большая часть символов является ретроспективными формами развития, они представляют собой обратный перевод уже готовых, имеющихся налицо абстрактов на более наивный язык образов. В этом смысле символику сновидений можно было бы обозначить, пользуясь выражением Фрейда, как «регрессию» (Regression), как возвращение процессов возникновения образов от более высокого к более простому синтезу, от абстрактного к конкретному, от логически построенного предложения к асинтактически развертывающимся лоскуткам образов (Bildstreifen).

Так как мы уже избрали сновидение Бисмарка в качестве образца, то мы хотим на нем также показать и некоторые другие механизмы. Но так как нам здесь недостает протокола о переходном состоянии, то те явления, которые нам уже известны из бесчисленных других сновидений, как твердо установленные закономерности, благодаря исследованию сновидений с протоколом о переходном состоянии, могут быть в данном случае показаны только в форме вероятных толкований. Сцена с ударом хлыстом по отвесной скале и мгновенной божественной помощью напоминает рассказ из Ветхого завета, в котором Моисей для детей Израиля высекает воду из скалы; при ясно выраженном религиозном и исполненном веры в Библию настроении Бисмарка очень возможно, что ему иногда приходило в голову сравнение своего политического положения с положением Моисея, который своих неблагодарных соотечественников ведет через пустыню. Специальная инсценировка сновидения — альпийский и богемский ландшафты — может быть обусловлена отчасти теми местами, где Бисмарк в это лето проводил свой особенно горячо желанный отпуск. Также и образные сравнения его политической деятельности с лошадью и всадником были, как известно, любимыми оборотами бисмарковского стиля.

Таким образом, не только общая ситуация сновидения, но и любая деталь, любая черточка каждого образа без натяжки могут быть ясно и полно соотнесены с душевными переживаниями Бисмарка и именно с важнейшими из них, с теми, которые в тот момент больше всего должны были занимать его и владеть им. Здесь происходит типичное слияние образов, сгущение, при которых совершенно разнородные, но связанные с одним общим аффектом образы соединяются в единую ситуацию, ощущаемую спящим как одно целое. Образ собственной личности и ее политического положения, религиозный образ Моисея и различные сцены во время отпуска были в этом случае отдельными элементами, которые вошли в сгущение. Отыскали ли мы в данном случае во всем правильное толкование, этот вопрос мы оставляем в стороне. По крайней мере можно утверждать, что как во всей душевной жизни, так и в сновидении не может быть ничего случайного или бессмысленного, а только закономерное, определенно детерминированное вплоть до мелочей.

В самом деле, наряду с асинтаксисом (Asyntaxis) и образованием чувственных образов к важнейшим закономерностям мышления в сновидении принадлежат процессы спаивания (слияния) образов. Каждый на основании собственных сновидений в изобилии может припомнить примеры сгущения образов. Мы видим какое-нибудь лицо, которое одновременно является и А, и В, оно содержит в себе то больше черт одного, то больше черт другого, иногда этим лицом бываю я сам, иногда кто-то другой, с кем я говорю; хотя местом действия является аудитория, в которой я был вчера, но одновременно и тот ландшафт родины, где протекало мое детство. И так далее до бесконечности, причем сплавление совершенно разнородных и не похожих по форме образов напоминает нам о мышлении индейца, для которого олень, кактус и утренняя звезда одно и то же.

Я совершил экскурсию в долину Дуная по жестким каменным скалам; вечером, когда я вернулся, нелюбезная хозяйка дома, в котором я живу, «обрадовала» меня непристойными требованиями об уплате наемной платы; ночью мне пригрезилось сновидение, в котором я должен был принести своей хозяйке со скал Дуная твердые камни. Обе досадные, следовательно, связанные с одним и тем же аффектом вещи сгустились здесь в один образ, в котором камни изображали подлежащие уплате деньги, т. е. стали тожественны с ними.

Другой врач видит во сне, что он должен показать в университете одного больного с опухолью (Tumorkranken). В то время как больному вскрывают череп, внезапно оказывается, что он уже больше не он, а д-р N. Доктор в действительности имеет старый дугообразный рубец на лбу. Он-то и является связующим звеном между двумя, в других отношениях совершенно не похожими друг на друга, лицами.

Один человек рассказывал, как во сне он плавал в каком-то болотистом пруду, одновременно в собственном обличье и как угорь и лягушка. В то время, когда он был самим собой, он ощущал иногда чувство отвращения при плавании между скользкими рыбами, которое тотчас исчезало, когда он становился угрем. В другом сновидении отожествились между собою хороший кусок говядины и с удовольствием читаемая новая статья (и то и другое — впечатления предыдущего дня).

Наши примеры показывают, что спаивания образов в сновидении имеют необыкновенный, переливчатый, скоротечный характер, что единичные образы с величайшей подвижностью сходятся между собой, отделяются друг от друга и снова соединяются. Поэтому между сгущением и вытеснением в сновидении нельзя провести никакой точной границы. Из подобного конгломерата образов то многие элементы одновременно присутствуют в сознании, то только один, как представитель большей или меньшей группы. Сновидение именно очень охотно работает с покрывающими друг друга фигурами (Deckfiguren). Одному человеку снится, что он сидит в каком-то саду вместе со старыми друзьями, подобно тому, как это было в годы его студенчества. Главной фигурой, которая провозглашает тост, является студент А, которого раньше он просто не мог терпеть. В самом сновидении у него смутное чувство, что так не может быть, что здесь что-то не так. Еще во сне, но при несколько проясняющемся сознании, внезапно, с чувством живого убеждения всплывает мысль: это вовсе не А, это должен быть В; В — один из его лучших друзей, внешне имеющий некоторое сходство с А. Это типичный случай вытеснения, где спаялись между собою два образа, из которых, однако, при определенной глубине сна только один оказывается в сознании, и именно тот, который в данной сцене лишен смысла. Между тем при несколько проясняющемся сознании становится осязаемым позади этой покрывающей фигуры подлинный образ, который явно исполнен значения и имеет отношение к ситуации.

Характерно, что в сновидении подобные вытеснения, искажения сцены с помощью покрывающих фигур возникают не вполне произвольно, а, как в нашем примере, особенно легко в месте, играющем решающую роль, именно в том пункте, на котором сосредоточен аффективный акцент всей картины. Иногда искажение заключает в себе нечто почти тенденциозное. Как иной раз молодые парни, ломая стену, выламывают именно то место, которое им оказывает наибольшее сопротивление, так и образ сновидения является иногда смутным именно там, где для нас звучат наиболее сильные эмоциональные тоны, особенно амбивалентные или тягостные, которым мы в течение дня не хотим дать места в себе.

Это приводит нас к признанию той господствующей роли, которую аффективные течения играют при реализации спаивания образов в сновидении. Примером этого может служить сновидение, о котором мне давно рассказал один врач.

В последние недели ему пришлось повторно принимать участие в заседаниях, которыми с утомительной важностью и медлительностью руководит учитель N. Когда он несколько энергично попытался направить N на существенное, учитель обиделся и письменно пожаловался главному врачу. В результате нашему врачу приснилось, будто бы он сам написал учителю длинное письмо, причем в конце письма были некоторые до странности нелепые и резкие места, в которых говорилось, что он сам по обязанностям службы должен был в помещении больницы заниматься обучением молодых парочек ввиду предстоящей свадьбы и, следовательно, не имел ни одной свободной минуты, чтобы прийти на скучные заседания учителя N. Это письмо было возвращено грезящему врачу главным врачом; он увидел неприличные места, подчеркнутые красным. Фигура учителя также была видна. В полусне, при несколько проясняющемся сознании фигура учителя отчасти превратилась в фигуру лесничего М., жене которого он вчера в присутствии лесничего из-за ее бестактных речей в конце концов сказал пару резких слов, что после вызвало в нем опасения. В этом сновидении было уверенное осознание, что имеется в виду не N, а М. Оба человека по фигуре и лицу в самом деле довольно похожи, в сновидении это сходство настолько усилилось, что обе фигуры слились в одну. Где-то позади при прояснении сознания оказались еще и отзвуки воспоминаний о научных работах одного автора, который написал мало хорошего и слишком много неприличной галиматьи.

В этом сновидении мы имеем предпочтительно два образа воспоминаний: образ А (сцена заседания с учителем и последующее письмо) и образ В (обмен словами с лесничим и его ограниченной женой). Обе сцены при продолжительном действии аффекта имели один и тот же тип течения: сначала справедливая досада на потерю времени из-за ненужной болтовни, нашедшая себе выход в немногих энергичных словах, но оба раза оставившая после себя позднее чувство, что, может быть, поступок был слишком резким. Следовательно, возник аффект, который проявлялся еще и во время сновидения. Образы А и В, находящиеся под этим общим аффективным течением, легко спаиваются между собой и представляют типичное сгущение благодаря формальному сходству обоих главных лиц. Таким же образом и сновидение Бисмарка построено из аффективно окрашенных, очень важных элементов. Аналогично в вышеупомянутом сгущении (в связи с повышением наемной платы и скалами Дуная) легко распознать ту роль, которую играет общий аффект в случае как со статьей, так и с говядиной. Подобные примеры можно было бы приводить дюжинами. В сновидении с учителем N можно также увидеть и перевод в чувственно-образное. Абстрактный упрек самому себе (мое поведение в конце сцены было не совсем правильным) в сновидении предстает в виде письма с подчеркнутыми красным в конце его строками, причем мотив письма в свою очередь ассоциативно детерминирован фактически написанным, но в обратном направлении, письмом.

Кроме этих сгущений и вытеснений под влиянием аффекта, следовательно кататимического происхождения, мы находим также и другие, где спаивание образов кажется обусловленным только формальными законами ассоциации, по внешнему сходству, по совпадению во времени и т. д., причем мы, без сомнения, также и здесь не можем уверенно исключить возможность более глубокого, но только недоступного нашему анализу влияния аффекта.

Если бы мы пожелали найти наглядное подобие для душевного состояния в сновидении, то могли бы представить его как глубокую, стоячую воду между шлюзами, при закрытых шлюзах с той и другой стороны. В воде свободно носятся единичные образы, и их обломки, которые под влиянием тихих, глубоких течений аффекта в нижних слоях плавают вдоль и поперек, иной раз соединяются друг с другом и снова расходятся. В дневном мышлении шлюзы открыты, и все энергично плывет в одном направлении, в сильном, прямом течении, устремляясь к цели, заключающейся во вращении колеса.

Чтобы уяснить множественность и сложность воздействующих друг на друга элементов образов и течений аффекта в сновидении, я приведу еще одно сновидение своего академического товарища, описание которого он предоставил в мое распоряжение.

Мне снилось недавно: жена одного товарища читала лекцию и вдруг замолчала. Она объяснила, что не может сейчас продолжать дальше и не будет в состоянии сделать это и в следующий час.

В основе сновидения лежали следующие переживания: днем раньше я принимал участие в академических похоронах. Посредине города жена именно того товарища встретилась с погребальным шествием. Я почувствовал, что для нее будет тягостно пройти мимо погребальной процессии и таким образом обнаружить свое равнодушное отношение. В мысли о неприятной стороне положения лежала для меня связь с приостановкой чтения лекции в университете.

Но это был подлинно я сам, который подобным образом вдруг остановился во время чтения лекции. Я ощутил явственно в сновидении мучительное чувство недостатка свежего притока мыслей. Перед глазами ясно вставало воспоминание о неудавшейся речи, которую пришлось произнести без подготовки.

И все же это был не я, с кем случилась эта неудача в университете. Тягостное чувство приостановки было у меня, но та жена товарища дала ему выражение своими действиями. Налицо здесь было замечательное разделение личности.

В предыдущий вечер был у нас в гостях один молодой врач, который только что сдал государственный экзамен. Он радовался тому, что теперь снова может приступить к чтению Ибсена и т. д., на что ему не хватало времени при его предшествующей специальной работе, при которой мысль имела не свободный характер. При взгляде на свою собственную напряженную профессиональную работу я подумал о том, как это прискорбно быть вынужденным в такой степени пренебрегать занятиями изящной словесностью. Однако, мысленно я возразил себе: если в духовном отношении отличаешься большей подвижностью, то и при ничтожном времени, имеющемся в распоряжении, можно справиться с подобным недостатком. Этот «недостаток в духовной подвижности» был также пережитым в сновидении основанием для приостановки чтения лекции в университете.

Нельзя сказать, что жене товарища, которая в сновидении читала лекцию, недостает той «подвижности». Напротив, она — чрезвычайно живая, богатая свежими идеями женщина. Она, наверно, не почувствовала бы заминки и при усиленной специальной работе не была бы способна потерять смысл и способность к чтению лекций. Таким образом, в сновидении отрицание и утверждение поменялись местами.

Этот анализ сновидения был совершен непроизвольно в состоянии полусна, непосредственно примыкающем к сновидению. Я ощутил при этом самым приятным образом ту легкость, с которой был в состоянии проследить ассоциативные пути, по сравнению с ретроспективным анализом в бодрствующем состоянии.

Таковы записи товарища, к которым едва ли нужно что-либо прибавлять, так как они вместе с описанием самого сновидения содержат также и объяснительный протокол переходного состояния. Мы просим только читателя еще раз нарисовать самому себе запутанную игру взаимных соотношений между разнородными элементами образов и кататимическими течениями ассоциативной и аффективной связи в этом сновидении. Здесь работают все существенные механизмы сновидений: объемные сгущения, сновидения, покрывающие фигуру в мучительном главном месте, символизирование абстрактных ходов мысли с помощью чувственных образов и сильные актуальные аффективные течения, как движущая сила всего механизма образов. Из подобных сновидений мы получаем понятие о той «необыкновенно искусной ткацкой работе», которая происходит в сфере нашего мышления во время сновидения и, прибавим тотчас же, в сфере нашего мышления вообще в его самых низших элементах и в которой сотни нитей взаимно переплетаются друг с другом таким образом, что каждый отдельный пункт внутри ткани оказывается связанным не только с одной, но со многими сторонами, и что каждая часть целого не только многократно детерминирована, но, как говорит Фрейд, «передетерминирована» (uberdeterminiert)».

Следует также на примере этого сновидения присмотреться еще внимательнее к тому, как осуществляется асинтаксичность ряда образов. Во время сновидения мы видим в мышлении отсутствие аппарата логических отношений между образами, а также некоторых основных категорий, которые наше бодрствующее мышление строго принудительно направляет на определенные пути. Такое значение, к примеру, имеет логическое отношение субъект—объект. В нашем сновидении грезящий является одновременно слушателем и оратором, свидетелем и действующим лицом в тягостной сцене в университете. То, что мы одно и то же событие в одно время переживаем и как действующее лицо, и как страдательное, не осознавая противоречия, является обычным для сновидений.

С этим теснейшим образом связано то обстоятельство, что главные комплексы нашего психологического переживания — «я» и внешний мир — так распадаются и так превращаются друг в друга, что мы уже перестаем отличать их друг от друга. То, что в сновидении в какой-то момент является «я», в следующий момент и даже одновременно с первым может быть «не-я». Также и лицо, сообщившее последний пример сновидения, говорит о разделении личности, выразившемся в том, что тягостный аффект приостановки реализован был в «я», относящиеся к этой сцене жесты и слова — в «не-я», т. е. в жене товарища. Личность распадается, раскалывается, так же как и у того индейца, который приносит жертву большому пальцу на своей ноге, натирая его маслом. Части личности могут проецироваться во внешний мир, как действующие лица. В последнем сновидении жена профессора не что иное, как воплощение одной части личности самого грезящего, а именно его мучительного аффекта по поводу недостаточной его умственной подвижности.

Чаще всего подобные расщепления личности совершаются в форме идентификации, являющейся особым случаем сгущения. Под идентификацией мы понимаем частичное или полное сгущение, связанное со слиянием собственной личности с лицами или вещами внешнего мира. Грезящий может ощущать себя самого как вполне или отчасти тожественным с лицами, состоящими с ним в том или другом отношении или имеющими с ним сходство. Прежде всего это лица, аффективно связанные с ним и обладающие чертами, которые он в себе ненавидит или любит. Это происходит не так, как в бодрствующем состоянии, когда сравниваешь себя с кем-нибудь, причем в сознании ясно удерживается различие между обеими личностями, граница между ними и существование двух лиц. Но при идентификации непосредственно переживается взаимное наложение обоих образов, их единобытие (Einsein). На подобных соединениях по сходству, контрасту и общему аффекту основывается в последнем сновидении частичная идентификация грезящего с женой профессора. Общее аффективное течение обслуживает у Бисмарка частичное сплавление его собственной личности с личностью Моисея. Еще труднее понять дневным мышлением более редкие идентификации с безжизненными предметами или с животными, как в сновидении с угрями и лягушками. Идентификацию при разложении комплекса «я» психологически можно понимать по-разному, в зависимости оттого, проецируются ли части «я» во внешний мир или, наоборот, части внешнего мира помещаются в собственную личность. При сильно колеблющихся процессах сновидений это различие по большей части не может быть точно установлено, тогда как при шизофрении эти обе возможности переживаются с величайшей отчетливостью.

Наряду с разложением комплекса «я» и отношения субъект—объект также величайшую роль для асинтаксичности образов сновидений играет исчезновение категорий «пространство» и «время». Эти категории поддерживают образы нашего бодрствующего мышления в строгом порядке. Во сне, напротив, господствует безвременное мгновенное переживание, без прошлого и будущего. Самые ранние воспоминания детства вместе с вчерашними новыми переживаниями легко входят в один цельный душевный акт. Они появляются точно так, как мгновенное настоящее или желания, относящиеся к будущему, исполнение которых сновидение изображает образно. Аналогично исчезают границы пространственного порядка: разделенные пространством люди и вещи соединяются в одной сцене.

Наконец, почти так же уничтожена и категория причинности. Вместо причинной связи образов возникает чисто кататимическая. В глубоком сне мы не спрашиваем: возможно ли это, свершалось ли нечто подобное уже когда-нибудь? Соединение даже самых разнородных образов становится тотчас же возможным и сопровождается положительным суждением о его реальности, коль скоро эти образы находятся под знаком одного и того же аффекта.

Таким образом, возникают соединения, которые вполне соответствуют магическому мышлению первобытного человека. Мы ударяем, подобно Бисмарку, волшебным хлыстом, и тотчас же рушится отвесная скала и открывается вид на наши исполнившиеся желания.

Нужно основательно овладеть психологией процессов сновидения, потому что она дает нам возможность глубоко и с самых различных сторон заглянуть в функционирование наших аппаратов, порождающих образы. Прежде всего она показывает нам обусловленную процессом эволюции структуру нашей современной душевной жизни, потому что почти все основные принципы функционирования примитивной психики повторяются в сновидениях культурного человека, прежде всего асинтаксические ряды образов, спаивание образов и кататимические соединения. Бодрствующее мышление первобытного человека значительно ближе мышлению в сновидении, чем бодрствующее мышление культурного человека. Поэтому-то народы древности внимательно относились к своим сновидениям, которые считали равноценными дневному мышлению и даже выше его по своему значению. Между тем современные профаны склонны рассматривать сновидения как «накипь», как лишенные ценности отбросы нашей умственной работы, потому что ничего путного извлечь из них они не могут. Но для психологически образованного врача сновидения его пациентов составляют необходимый материал, анализируя который он может проникнуть в глубокие душевные связи нервных и психотических нарушений (иной раз и тогда, когда прямой опрос находящихся в бодрствующем состоянии пациентов не приводит ни к какому результату).

Сфера

Понятие сознания означает нечто душевно количественное, именно большую или меньшую ясность переживания. «При полном сознании» — так мы называем очень ясное, отчетливое переживание, «бессознательно» (гораздо лучше «слабо сознательно») — неотчетливое, слабое, расплывчатое переживание. Мы выражаем это положение дела также в оптическом образе, когда мы говорим о «ясно» и «не ясно» осознаваемых вещах. Яснее всего станут различные душевные степени сознания, если воспользоваться образом поля зрения глаза. В середине — «центральный пункт сознания», небольшая зона полной ясности, самого отчетливого сознания, а вокруг гораздо большее «центральное поле сознания», располагающееся в зонах уменьшающейся отчетливости вокруг центрального пункта и по своим краям незаметно, без резкой границы переходящее в ничто, в простое бессознательное, во внесознательное. Периферию поля сознания мы обозначаем как сферу. Под сферическими душевными процессами мы понимаем именно такие, которые совершаются очень темным, расплывающимся образом на краях поля сознания.

Процессы сновидения дают нам возможность догадываться о многом, что совершается также в нашем дневном мышлении в «сфере», на краю нашего сознания, т. е. в тех темных областях, из которых проистекает мышление вообще, прежде всего интуитивное, продуктивное и художественное мышление. Процессы сновидения показывают нам ступень незаконченного мышления, которое предшествует законченному, абстрактному и синтаксически уложенному в твердые логические критерии мышлению и доставляет последнему элементы, без каких оно вообще не могло бы осуществиться.

Творческие, гениальные люди (в особенности художники и поэты) столь неутомимо проводили аналогию между способом возникновения их произведений и сновидениями, что мы можем рассматривать это как твердо установленный факт. Их произведения легче всего возникают в состоянии душевной полутемноты, при пониженном сознании, притупленном внешнем внимании, в состоянии «рассеянности» с гипнозоподобным чрезмерным сосредоточением на одном ограниченном пункте, пассивном переживании, часто чувственно-образного характера, сопровождаемом забвением пространства и времени и отрешением от логики и воли. В этой близкой к сновидению фазе художественного творчества пробуждаются ранние филогенетические тенденции к ритму и стилизации; уже при самом возникновении всплывающие образы получают правильные симметричные формы, такт размера или музыки. Настроение стихотворению дают не столько высказанные слова, их порядок в логически построенных предложениях, потому что эти слова и предложения те же, что употребляются в прозе. Настроение дает скорее то невысказанное, что скрывается за словами, что темно и неясно ощущаемое в проносящихся мимо, сцепляющихся друг с другом образах звучало в самом поэте прежде слова или что снова звучит в слушателе, когда произносится слово. «Полны настроения» те стихи, которые имеют большую сферу, т. е. в которых твердое ядро высказанного слова обведено как бы кругом испарений от спаявшихся вместе образов и сильных аффектов, обусловливающих эти спаивания. Подобное слово, как какая-нибудь одна клавиша, должно вызвать целый аккорд отзвучавших образов и наполовину оформленных темных чувствований в сфере, т. е. на периферии сознания. Поэтому часто полуоформленные, похожие на лепет, с трудом понятые обороты какого-нибудь стихотворения принадлежат к тем, которые имеют чаще всего сферу. В старых народных песнях можно иной раз видеть, как вообще обрывается логическая нить, так что даже словесное содержание самого стихотворения состоит еще только из соединения образов, которые все вместе не имеют никакого логического смысла, которые отчасти представляют собранные вместе отрывки из различных песен и которые, несмотря на отсутствие всякой логической связи или, скорее, благодаря именно этому, иной раз по своему действию на наше сознание оказываются столь насыщены чувством и имеют особое символическое значение. Старая народная песня в значительной степени предпочитает вообще символическое, не прямое использование абстракций, таких, как любовь, смерть и т. п., а их сферические образные элементы. Так что некоторые образные обороты вроде «пылающего огня», «сада, усаженного розами», «белых лилий», «срывания цветов» приобрели вполне прочный характер символов и стали своего рода формулами. Больные шизофренией иногда употребляют в переносном смысле совершенно такие же образы, имеющие характер формул.

Особенно легко может быть распознано «сферическое» в юмористических остротах, так как они большей частью основываются на действии контраста. Таково, например, стихотворение Вильгельма Буше:

Im Hochgebirg vor einer Hohle Sass der Asket,

Nur noch ein Rest von Leib und Seele Infolge ausserster Diet.

(На высокой горе перед пещерою сидел аскет, представлявший только остаток от тела и души благодаря самой строгой диете.)

Здесь поверхностный буквальный смысл текста вполне внутренне согласован, поскольку то, что врачи называют строгой диетой, на самом деле точно соответствует тому, что практикует отшельник. То же, что не образует созвучия между собою, есть то невысказанное, тот «сферический» задний фон, скрывающийся за словами, который в первых трех строках средневеково-теологический, в заключительной же строке внезапно становится современно-медицинским. Это расположение друг за другом контрастирующих сфер слов мы ощущаем тотчас же, и опять-таки сферически, на заднем плане нашего сознания, большей частью ясно не сознавая причину юмористического эффекта.

Или попробуйте уяснить себе, какое множество темных символических, переплетающихся между собою образных намеков, красок и неоформленных, сбитых в одну кучу чувств теснится в начале песни Эйхендорфа:

Aus der Heimat hinter den Blitzen rot, Da kommen die Wolken her…

(С родины за красными сверкающими молниями, оттуда приходят облака…)

Переезд и странствия, сверкающая страсть, непреодолимая разделяющая преграда, зной, угроза, боязнь смерти, проникновение взором в светлый, далекий ландшафт — все это и многое другое в этих образах и аффектах дают свой отзвук, не в словах, но позади слов, и разрушаются, если пытаться высказать их словесно. Сфера этого стихотворения состоит из очень сложных соединений образов с кататимическим сплавлением и символическим характером. То же самое мы находим и в следующем стихе:

Am schwarzen Kamin Da sitzet mein Lieber, Und geh ich voruber, Die Balge dann sausen, Die Flammen aufbrausen Und lodern urn ihn.

(У черного камина там сидит мой милый, и, когда я прохожу мимо, его одежды тогда шумят, огни начинают вспыхивать и пылать вокруг него.)

Темная, глубоко гнездящаяся сила, внезапно воспламеняющаяся, дико-эротическая страсть в кузнеце-подмастерье, а в девушке идеализирующее просветление его образа — эти две контрастирующие группы образов и аффектов, слитые воедино, дают песне ее глубокий сферический задний фон и вместе с тем ее интенсивную завораживающую силу настроения; из ясно осознаваемого переднего плана, т. е. из точного смысла самих слов, воздействие этого стиха в смысле настроения не может быть объяснено, потому что оно не содержит ничего, кроме описания маленькой, банальной ежедневной сцены.

То, что мы здесь разъясняли на паре стихотворений, естественно, имеет отношение к любому слову или мысли, которые мы высказываем в течение дня. Существенное в их воздействии на нас и на других людей часто обусловлено в гораздо меньшей степени их логическим сознательным словесным формулированием, чем их сферой, тем неуловимым кругом из образного и аффективного материала, который окружает их, вызывая только смутный отзвук на периферии сознания. Слова и мысли, которые имеют небольшую сферу, оказываются мертвыми, даже если они прекрасно сформулированы. Способна давать всходы только кататимическая агглютинация, неоформленный и полуоформленный материал; логически готовый, законченный продукт тверд и ясен, но сам по себе уже не отличается более такой жизненностью. Поэтому-то чрезмерно большая психологическая ясность, слишком сильная логическая сознательность чаще оказываются смертельными для продуктивной духовной работы, которая удается лучше всего в сферической полутемноте. Как мы увидим позднее, эти наблюдения имеют особенную важность для понимания неврозов и психозов.

Гипноз и истерическое сумеречное состояние

Оба психических феномена, как исключительные состояния, имеют то общее со сном, что они, как и описанные душевные фазы, образуют резко ограниченные островки, перерывающие течение обыкновенной душевной жизни. Гипноз обозначают также как «частичный сон». Если во сне душевная жизнь полностью отгорожена от внешнего мира, то при гипнозе она отделена только отчасти: маленькое окно остается открытым, окно, обращенное к гипнотизеру, который один имеет «сношение» с психикой загипнотизированного, может давать ему приказания и получать ответы. К рассмотрению феноменов внушения при гипнозе мы перейдем позднее, когда будем говорить о гипобулических механизмах, сейчас же нас интересуют только гипнотические процессы возникновения образов, которые по своим основным законам существенно не отличаются от процессов возникновения образов в сновидении. Если мы, к примеру, направим внимание загипнотизированного при закрытых глазах на явления, которые совершаются в поле его зрения5, следовательно в оптической чувственной сфере, то чаще всего при прогрессивно углубляющемся гипнозе ему являются сначала бесформенные материалы цветного, светлого и темного, пятна, покровы (Schleier), линии, полутени, решетки, круги, подобные известным вторичным оптическим образам. За этой короткой, относительно аморфной стадией следует затем стадия «мышления, принявшего зрительный характер» (visualisierten Denkens), о которой мы уже говорили подробно при обсуждении вопроса о сновидениях. Эта стадия заключается в обратном переводе абстрактного упорядоченного течения мыслей в наглядные ряды образов: душевный аппарат и здесь также работает низшими своими наслоениями, при помощи которых могут создаваться группы чувственных образов, но не могут более возникать абстрактные величайшие синтезы. То, о чем загипнотизированный еще думает, он переживает теперь образно, эпизоды из его прошлого переживаются им действительно в упорядоченных, понятных, соответствующих воспоминанию сценах. Душевное переживание развертывается перед ним подобно ряду картин в кинематографическом фильме. Переживание, как и в сновидении, является пассивным, и сам переживающий испытывает чувство зрителя. Образы по большей части переносятся в поле зрения, но при этом ощущаются как продукт «я», следовательно, проецирование образов с распределением их между «я» и внешним миром здесь также ненадежно. В некоторых случаях целые картины составляются сначала из отрывков: здесь голова, там часть стола, там еще оконное стекло, все беспорядочно распределено в пространстве, пока не найдет друг друга и не соединится в ясный образ. Но большей частью случается так, что вторая стадия еще довольно упорядоченного мышления, составляющегося из обрывков образов (Bildstreifen denkens), с дальнейшим углублением гипноза распадается еще асинтаксически и сплавляется часто в совершенно странные, фантастические переживания форм и цветов, которые уже не имеют более никакого прямо логически понятного характера. Мы без труда узнаем в них чаще всего кататимические агглютинации образов психологии первобытного человека и психологии сновидений, как, например, в следующем описании, сделанном самим загипнотизированным: «Я лежу в воде, но могу выглядывать из нее… надо мной лежит отвратительное, худощавое тело… я знаю, как я лежу, но мое тело перевернулось на 90 градусов… в моей груди глубокая дыра… из дыры выходит длинная шея, вроде гусиной шеи, с маленькой головой величиной с кулак… туловище с головой, которая вышла из дыры, вывертывается из моего тела… мне страшно». Эти образы затем проецируются во внешний мир, подобно галлюцинациям с «характером телесности». В нашу задачу здесь не входит описание всех разнородных видов состояния (Zustandsbilder), которое обозначают как истерическое сумеречное состояние. Важнейшие формы, в которых оно выражается, по своим механизмам возникновения образов дают самые широкие аналогии с феноменами сновидений и гипноза и даже психологически многократно тожественны им. Они также представляют ограниченные (вроде островов) фазы с пониженным сознанием. В них также отчасти затруднено или приостановлено восприятие новых чувственных впечатлений, взаимодействие с окружающей реальной средой, преобладает воспроизведение следов (Engrammen) прежних переживаний. Самое обычное течение истерического сумеречного состояния таково: слабый в нервном отношении человек испытывает переживание, которое сильно нарушает его душевное равновесие (расторжение помолвки, половая неверность, изнасилование, бурная семейная сцена, положение, полное острого ужаса, опасность для жизни и т. п.). Сразу же после такой сцены или по истечении определенного времени человек впадает в сумеречное состояние, которое длится минуты, часы или дни, внезапно начинается и внезапно снова уступает место нормальному сознанию, процесс, который затем может повторяться сколь угодно часто. Истерическое сумеречное состояние, в отличие от сновидения здорового человека, возникает в результате особо сильных и острых аффектов, психические процессы при сумеречном состоянии носят более сильный аффективный характер. Самый тяжелый страх, отчаяние, гнев, эротическая страсть изживаются с трагическим пафосом. Психомоторные процессы в этих аффектах не только не приостановлены, как в обычном сновидении, но свободно проявляются, и на них обнаруживается повышенный спрос. Механизмы выражения в области истерии играют важную, отчасти господствующую роль. Таким образом, сумеречное состояние часто представляет собой не что иное, как живую картину, драматическую сцену, в которой каждый раз снова, как в кинематографе, разыгрываются исходные переживания с преувеличенным в высшей степени выражением аффекта. Один солдат в истерическом сумеречном состоянии пантомимически прикладывает ружье к щеке, целится, стреляет, показывает вдаль, ударяет штыком, бьет в ладоши обеими руками; на его лице отражается постоянно меняющееся выражение сильного аффекта; к концу игра сопровождается еще отдельными восклицаниями: «Старый друг! Это он позади дуба! Боже мой! Теперь он прыгает! Попал!» и т. д. Жена крестьянина подверглась побоям и насилию со стороны своего пьяного мужа и во время ссоры была вышвырнута своим любимым братом из дому. В сумеречном состоянии она видит мужчину, влезающего через окно, который бросается на нее и душит, она кричит и дрожит от страха; слышатся грубые голоса брата и его жены: «Ее подденут!», «Она не смеет никогда быть чистой», «Если вернешься домой, прогоним тебя в лес!» Когда врач отворяет дверь, ей чудится, что и они оба просовывают головы. Она видит их отчетливо и телесно: на брате темно-коричневая одежда, на его жене голубая юбка. Она слышит, как врач им говорит: «Теперь вы знаете, где она спит, теперь вы сможете прийти». Ей кажется, что ее хотят жестоко избить. Часто она видит перед собой, как живое, гневное лицо брата, с тем выражением, с каким он смотрел на нее во время последнего разговора. По ее мнению, под ее кроватью должен кто-то лежать, она не осмеливается заглянуть под нее, от своих туфель с ужасом отскакивает, как от живых существ, заползает под одеяло или стремительно убегает к людям. Впрочем, переживаться подобным образом могут не только ситуации, наполненные ужасом и страхом, но также и ситуации, связанные с исполнением желаний, эротические сцены, осчастливление бездетной матери рождением собственного ребенка. Некоторые истерические припадки по наблюдаемым при этом двигательным симптомам стоят очень близко, по крайней мере по внешним проявлениям к движениям при coitus (рис. 10—11).

Рис. 10-12. Галлюцинации при истерии вырождения (Entartungshysterie) (зарисованные пациенткой в гипноидном состоянии). Сгущение и образование символов


Рис. 10. Объяснение пациентки: «Животное серого цвета, баран, зверь, сатир; обозначает настроение человека, часть которого оно составляет. Оно имеет две головы: одну — голову пастора и одну — голову непастора» (двое возлюбленных, увиденных пациенткой в молодости, слились между собой и с вырастающим из живота бараном, как символом мужественности, образовав один сгущенный образ. Змея в руке, возможно, — символ фаллоса)

Рис. 11. Объяснение пациентки: «Человек, который хочет укротить свинью (половое вожделение), но сам еще является наполовину животным».
Рис. 12. Объяснение пациентки: «Дьявол как летающий дракон. Составлен из частей тела семи различных животных: язык представляет змею, глаза от лошади или осла, голова от быка, уши от козла, рога от барана, хвост от рыбы, туловище от самого дракона».

Процессы возникновения образов при этом совершенно соответствуют типу сновидения и гипноза. Воспоминания и мысли переводятся в чувственные образы и переживаются как действительно настоящие. Эти образы развертываются в упорядоченных рядах картин, сценично, в их естественных пространственно-временных связях или, при возрастающей регрессии, расщепляются на кататимические агглютинации образов, затем появляются символизирования, сгущения, вытеснения, покрывающие фигуры, все как в сновидении. Этим путем мы получаем то же самое фантастическое содержание: на окрашенных стенах видятся фигуры, кошки, которые гоняются за птицами. Может привидеться лицо без тела над ящиком, женщина, которая наизнанку носит на голове багровый передник, возлюбленный, в виде косматого, черного чудовища идущий через дверь, омерзительная рожа в воздухе, искривленное лицо, принявшее форму солнца, из лучей которого вырастают худощавые щупальца (Fangarme) с маленькими руками. Короче, здесь может показаться все то, что совершенно в такой же форме бывает в глубоких страшных снах, только оно гораздо чаще проецируется во внешний мир и, подобно галлюцинациям, воспринимается как обладающее характером телесности. Существуют все переходные ступени, начиная с нормального сновидения и вплоть до страшного сновидения нервозного человека, с защитными движениями, стенаниями и полусонным переворачиванием во все стороны, минуя вырастающее из ночного сновидения сумеречное состояние и кончая истерическим припадком при свете дня. Часто психические переживания во время сновидения и в дневном сумеречном состоянии до стереотипности похожи. Но существуют и все переходы от очерченного здесь типа истерического сумеречного состояния вплоть до поверхностных, совершающихся почти без изменения сознания, как бы симулируемых преднамеренных форм выражения ганзеровского типа (Ganser Typus).

Умственные процессы при шизофрении и экспрессионизм

Мы находим в некоторых случаях шизофренического мышления столь регрессивно разложившиеся процессы возникновения образов, что перед нами снова могут ожить не только единичные механизмы, но и широкие связи примитивного образа мира, причем, без сомнения, между этими механизмами находятся и большие комплексы законченного культурного мышления, которые обнаруживают сложные совпадения с примитивными механизмами. Нет ни одного из главных механизмов, имеющих отношение к образам или аффектам (как мы описали их у первобытного человека), которых мы не могли бы найти у шизофреников. Многие из употреблявшихся нами там терминов — сгущение, вытеснение, кататимия, двусторонняя значимость (Ambivalenz) — берут свое начало не в психологии народов, а в учении о шизофрении и неврозах. Мышление в подобных случаях шизофрении вновь становится почти совершенно кататимическим, вплоть до исчезновения способности какого-либо приспособления к действительности и причинного связывания образов по частоте их следования друг за другом. Подобно аутистичным (autistischer), больной выпадает из проносящегося мимо него потока причинно мыслящих, приспособленных к действительности людей и погружается в самого себя совершенно так же, как какой-нибудь грезящий, рассматривая в самом себе ту фантастическую постройку, которую созидают в нем все его аффективные течения из распадающихся элементов образов. Место причинного мышления занимает магическое. Как в сказке, все тотчас же делается возможным, все, что согласуется с аффектом и желанием, тотчас же реализуется. Больной представляет себя Сократом, профессор9м, принцем, миллионером, любым, кем когда-либо в жизни он желал стать. «Я» снова распадается, как у первобытного человека, на самостоятельные части, пограничные зоны между «я» и внешним миром делаются очень широкими и колеблющимися, почти до полного разложения обоих комплексов; проецирование образов и связанное с этим суждение о реальности становятся из-за этого совершенно ненадежными. Шизофреник может расколоть себя на две личности: одну часть своих переживаний он припишет действительному И. Губеру, другую — своей новой личности, которая родилась в Шарентоне и зовется Мидхат-пашой. Можно наблюдать также и персонификацию отдельных частей тела, как у первобытного человека. Проецирование частей собственной личности в окружающий мир и включение в самого себя составных частей внешнего мира — все это происходит, как в сновидении, но только при дневном сознании. И здесь и там можно наблюдать отголоски анимистического одушевления всего с проецированием аффекта, которые у шизофреника порождают магический образ мира. Характерно также и придание субстанционального характера отношениям между образами, благодаря чему чисто духовное влияние какой-либо личности ощущается как электрический ток, как «прививка» мыслей, даже как механические манипуляции на собственном теле. Обычными явлениями оказываются сгущения различных личностей в один образ и идентификации. Пациентка рассматривает врача как врача, но одновременно видит в нем своего прежнего возлюбленного, а может быть, и еще какую-нибудь третью личность, своего отца или дружески расположенного старого соседа. Она переживает самое себя в действиях других и чувствует в себе действия и чувства других. Сгущения, вытеснения и символизирования принадлежат к самым частым явлениям шизофренического мышления, что получает, например, прекрасное выражение в образовании некоторых новых слов, вроде «Dampfsegel» (паровой парус), представляющего концентрированное понятие из «Dampfschiff» (паровое судно) и «Segelschiff» (парусное судно), или «Trauram», составленного из «traurig» (печальный) и «grausam» (жестокий). Во сне мы переживаем иногда процесс подобных словообразований. Одна пациентка во время войны в отсутствие своего мужа имела с другими мужчинами непозволительные связи, которые стали содержанием ее шизофренического психоза.

Одного мужчину звали Герлахом, другой был его другом по имени Гаммертингер. В состоянии психоза она слышала Герлаха, говорящего голосом Гаммертингера.

Мы имеем дело с вытеснением в случае с пациенткой, которая с омерзением отказывалась от своего положения в качестве «опоры», хозяйки дома и с тех пор испытывала непреодолимое отвращение ко всему, что было похоже на опору, на палку. В другом случае пациентка чувствовала отвращение и страх перед имеющими форму рожка овощами, которые кладут в суп (Suppeneinlagen), потому что когда-то она была напугана быком, гениталии и рога которого произвели на нее особенное впечатление. Можно было бы также сказать: рожок является символом быка. Но о символических образованиях шизофреников следует сказать то же самое, что и о символических образованиях первобытных людей: в их сознании не бывает законченного абстрактного понятия наряду с его образным подобием, как это имеет место у культурного человека, когда он говорит: «Рог есть символ мужественности», причем конкретное понятие «рог» обозначает абстрактное «мужественность». Но эти шизофренические символы, как и символы первобытного человека и символы сновидений, представляют собой продукты незаконченного мышления, они являются предварительными образными стадиями понятий, которые сами уже более не образуются. Чувственный синтез образов, который в мышлении здорового культурного человека совершается в «сфере», т. е. на темной периферии сознания за абстрактным понятием, при шизофреническом мышлении занимает место абстрактного понятия в центре духовного поля зрения. Когда шизофреник видит огонь и телесно ощущает себя обжигаемым последним, здоровый говорит: «Я чувствую любовь и полон мыслями о ней». Горение и огонь (стереотипный символ любви в старой народной песне) у здорового человека относятся к сфере представлений о любви, т. е. к комплексам образов, которые дают смутный отзвук, когда произносят слово «любовь». У шизофреника отсутствует именно абстрактное понятие «любовь» и на его место из «сферы» в центр сознания выдвигается комплекс образов «огонь»; и так как он замещает что-то действительное, в данном случае чувство любви, то сопровождается также положительным суждением о реальности и действительно переживается галлюцинаторно. Среди шизофреников встречаются, без сомнения, единичные личности, которые осознают значения своих символов, вместе с кататимическим конгломератом образов9 они переживают одновременно и абстрактное понятие. Подобные пациенты не имеют большого значения для надежного эмпирического анализа символов у тех шизофреников, которые не осознают их значения, так же как и для анализа образования представлений у здоровых людей.

Рис. 13. Екатерина Шеффнер: «Профессор». Содержательная символика через сгущение стройно стилизованного (schlankgestieltem) стеклянного бокала, элегантного салонного оратора и головы животного (рогатый скот). Должно быть, выражено смешение элегантной бесчувственности и вздорности.

Один из моих пациентов, одаренный молодой шизофреник, во время легкого приступа (Schubs), как постепенной промежуточной стадии между трезвым нормальным мышлением и высшими точками эротически-религиозного восхищения и мистического экстаза, при котором образы вообще исчезают и все становится чувством, «большим потоком и переполнением со все новыми и новыми исходящими от него ручейками», имеет между этими полюсами продолжающиеся неделю промежуточные стадии, которые он обозначает как «созерцание образов». У него при этом возникают многочисленные образы, которые «вытекают» из абстрактных представлений или бывают видимы им в реальных объектах, всегда при чисто пассивном переживании: образы часто «как старинные северные орнаменты и романские скульптуры», карикатурные фигуры или многозначительные похожие на фильм группы образов, сцены из жизни рыцарей и ландскнехтов, которыми он населяет старинный замок, действительно видимый им в долине. Интереснее всего образы, которые кажутся ему непосредственно вытекающими из абстрактных мыслей. Он, например, читает философскую книгу Канта; абстракции при этом постоянно принимают образный характер. Доказательства Канта по вопросу о бесконечности пространства он переживает следующим образом: «Во мне теснились образы башни, круги за кругами, цилиндр, который в косвенном направлении вдвигается в общую картину. Все это — в движении и в состоянии роста, круг получает глубину и превращается в цилиндр, башни растут все выше, все совершенно непроизвольно, подобно экспрессионистской картине или сновидению».

На подобных примерах мы можем непосредственно наблюдать, как абстрактный ход мысли, «бесконечность пространства» в процессе своего возникновения, так сказать, на глазах у переживающего распадается на свои сферические образные составные части, т. е. на асинтаксические конгломераты образов, расположенных неправильно, без всякого порядка, которые в форме вырастания башен, распространения круга за кругом и цилиндрического углубления последних символизируют, вроде сновидения, бесконечность пространства в направлении высоты и глубины.

Одного подобного примера достаточно, чтобы объяснить генезис современного направления в искусстве — экспрессионизма.

Если мы представим себе внутреннее «созерцание образов» нашего пациента как висящую на стене картину с подписью под ней «Бесконечность пространства», то мы поймем, каким образом экспрессионисты выражают свои внутренние чувства и идеи в живописи. В каждом виде искусства, как мы видели, сильные, темные конгломераты образов и чувств, которые, скрываясь в неоформленном виде за непосредственно изображаемым, дают созвучный отзвук, составляют глубину эстетического действия. При экспрессионизме многозначительный, сценически упорядоченный передний план отодвигается в сторону и на его место в центре сознания ставятся сферические образования в их кататимно-асинтаксическом, фрагментарном, беспорядочно-перепутанном виде, которые и могут быть воспроизведены с помощью живописи. Таким образом, экспрессионистские картины, нарисованные одаренными шизофрениками, а не теми, кто гоняется за модой, представляют прямые иллюстрации процессов возникновения образов в сфере нашего сознания и поэтому обладают высокой психологической ценностью.

Что в экспрессионистских художественных произведениях выдающуюся роль играют сгущения и, символы, это известно каждому знатоку картин. Следует только обратить внимание на сильные тенденции к стилизации, которые здесь обозначаются как кубизм и в которых перед нами снова оживает как бы частица примитивного образа мира. Тенденция приближать очертания реальных предметов к геометрическим фигурам (четырехугольникам, треугольникам, кругам), или разбивать их на подобные формы, или же выражать чувства и идеи, отказываясь от реальных форм вообще, только кривыми линиями и пятнами, при помощи сильных цветовых эффектов широко распространена в экспрессионистском искусстве и в аналогичных работах шизофреников. Экспрессионизм сам признал свое внутреннее сходство с ранними ступенями развития душевной жизни, с архаическими формами древних культурных народов, с ранней готикой, с картинами первобытных народов и детей.

Это родство основывается прежде всего на обильном возникновении асинтаксических, кататимических агглютинации образов и главным образом на еще совершенно не сломленных, массивных тенденциях к стилизации, которые здесь, как собственные принципы психического аппарата создания образов, проявляются еще в чрезмерно сильной степени и почти изолированно и которые, гнушаясь позднейших компромиссов с реальной формой, гораздо легче ломают ее. Глядя на кубистические и шизофренические художественные произведения, мы непроизвольно вспоминаем об усматривании фигур животных в геометрических орнаментах и многих других вещах, которые были нами установлены в отношении первобытных народов. Как эти тенденции к стилизации переживаются самим шизофреником, упоминавшийся прежде пациент описывает так: «Я представляю себе все реальные наглядные формы в геометрической стилизации, как треугольник, четырехугольник и круг. Все уложить в схему, снять покров реальной действительности! Воспринимать реальное, не прибавляя ничего от себя, для меня почти невозможно. Тотчас возникает субъективный элемент».

Впрочем, эту собственную тенденцию к голой стилизации, т. е. к сухой, едва прикрытой реальными формами схеме, мы находим у шизофреников и шизоидных философов также на апперцептивной, верхней, ступени их мышления. Мышление при этом также выражается в «бедных действительностью» (Шильдер) сочетаниях. Все многообразие реального мира грубо втискивается в конструктивные прямолинейные построения мысли, и результат подобных, бедных реальными образами, абстракций в заключение облекается в оптически симметрично написанную или напечатанную схему.

Свободное ассоциирование, внезапная мысль (der einfall) и скачка мыслей. Апперцептивное мышление и логические категории.

Как предварительную ступень гипнотического мышления можно понимать то душевное состояние, которое наступает во время бодрствования в так называемой стадии свободного ассоциирования. Личность, с которой производится опыт, мы приводим в наиболее пассивное душевное состояние, помещая ее в спокойной комнате удобно на кушетке, при расслабленной мускулатуре и закрытых глазах, и требуем от нее одновременно, чтобы она сейчас же, без определенной цели и без активного внимания, просто предалась пассивному созерцанию образов, которые «в ней возникают». Этот психологический прием широко применяется для врачебных целей. Такой же тип мышления мы можем наблюдать у себя, когда мы отдыхаем во время усталости, в особенности в полудремотном состоянии, перед засыпанием и по пробуждении, также, в более легкой степени, в непринужденном коллективном разговоре, вообще во всяком освобожденном от напряжения душевном состоянии.

Если мы во время очерченной душевной установки заставим пациента непрерывно рассказывать о своих образах и внезапных мыслях, то можем получить, к примеру, такой протокол:

В моих сновидениях я большей частью летал — соревновательное летание — как некоторый род плавания — руками в воздухе — я должен был руками давить вниз. Теперь мне приходит беспокоящая мысль: что я должен сопротивляться лечению, что мне ничего не придет в голову подобного тому, что было у профессора N. Сегодня у меня были некоторые затруднения в мелочах — в библиотеке я не мог поставить в сторону тома. Затем зал — общее впечатление от здания, что улицы — приятно летние, что я совершил прогулку в Л., что луга выглядят так радостно — освежающий воздух, почти как на Альпах. Также из одного письма: что мой самый старший сын очень проблематично ведет себя — он тайно съел два яйца.

Если мы сравним этот способ мышления с законченным проведением мыслей в какой-нибудь лекции или какой-нибудь научной статье, то заметим, прежде всего, отсутствие руководящего представления, «детерминирующей тенденции», которые как тема или название царили бы над целым и к которым все отдельные части имели бы отношение. Допустим, что кто-то читает лекцию о «болезнях человека», тогда схематично порядок течения его представлений примерно развивался бы следующим образом: говоря о болезнях, он последовательно рассказал бы о медицинских, хирургических, гинекологических, глазных болезнях и т. д. В то время как он прежде всего говорил бы о медицинских страданиях, перед слушателем последовательно прошли бы инфекционные болезни, сердечные, желудочные, из инфекционных болезней в свою очередь — скарлатина, корь, оспа и т. д. Ход его мыслей соответствовал бы следующей схеме:

Если мы тому же самому человеку предоставим возможность свободно следовать тем ассоциациям, какие ему взбредут в голову, избрав исходной точкой те же «болезни человека», то, возможно, у него получился бы следующий ряд:

«Болезни человека — животные — телятина — груша — дом в саду — жилище — кирпич (Ziegel) — зеркало (Spiegel)».

Здесь ход мыслей соответствовал бы следующей схеме:

а — b — с — d — е — f.

Если мы сравним первую схему со второй, то заметим, что разница состоит в том, что в первом типе представление а («Болезни человека») продолжает и в дальнейшем оказывать действие на течение последующих представлений. Без сомнения, оно не остается в центре духовного поля зрения, в котором оно находилось, может быть, только одно мгновение вначале. Но представление а, лучше сказать, его сферические элементы удерживаются продолжительно на темном заднем фоне сознания как «детерминирующая тенденция». Оттуда они действуют констеллирующим образом на последующие представления, т. е. сферический круг разнородных психических элементов, связанных с руководящим представлением а, длительно наполняет периферию духовного поля зрения, и он уже в зародыше убивает возможность появления неподходящих образов, облегчая в то же время продвижение подходящих образов в центр сознания. «Подходящими» при подобных строго упорядоченных ходах мысли являются только такие образы, которые составляют частичные представления руководящего представления, уже содержащиеся в нем in nuce. Большое частичное представление также действует констеллирующим образом на появление в сознании подходящих к нему образов, оно становится по отношению к последним руководящим представлением, так что в конце концов какое-нибудь предложение оказывается находящимся в зависимости от руководящего представления параграфа, этот последний — от руководящего представления главы, а это в свою очередь — от общего названия всего сочинения. Можно было бы также сказать: в строго упорядоченном ходе мыслей развивается только сфера руководящего представления, т. е. из большой связки образов, которую примерно охватывает выражение «болезни человека», шаг за шагом сферические клубки превращаются в упорядоченные группы и проводятся через центр сознания. Слова, представляющие подобные большие цельные массы образов, мы обозначаем как абстракции; мышление, которое разлагает (анализ) абстрактные понятия на их конкретные частичные образы или конкретные частичные образы соединяет (синтез) в абстрактные связи (Konvoluten), мы называем логическим или апперцептивным мышлением. Апперцептивное мышление, в противоположность всем другим, более низким типам мышления, субъективно выступает с осознанием активности. Образы, относящиеся к сфере руководящего представления, предпочитаются другим. Я при этом сознаю, что не являюсь, как в сновидении или при свободном ассоциировании, пассивным зрителем тех образов, которые рождаются у меня, но что я — действующая личность, которая предпочитает определенные представления заднего фона сознания или внешних чувственных впечатлений, а другие — отвергает. Это предпочтение определенных душевных содержаний, сопровождаемое осознанием активности, мы называем вниманием. Функция внимания в области процессов возникновения образов точно соответствует более высоким процессам волевой деятельности, сообразно определенным целям, в области выражения и во внутреннем переживании, как оно нам непосредственно дано, оказывается с этими последними в самом тесном родстве.

Следовательно, апперцептивное мышление, субъективно определенное, — это активное мышление, сопровождаемое вниманием, объективно определенное — это мышление с руководящим представлением.

Следует уяснить, что апперцептивное мышление в самом строгом смысле, с его резким разграничением понятий и точным логическим соподчинением, мыслимо только на основе развития языка. Абстрактное слово есть его носитель, а предложение — его представитель. Если мы попытаемся, исходя из конкретного единичного. образа, создавать все более высокие руководящие представления, то можем это проверить на собственном внутреннем эксперименте. Я представляю себе какое-либо определенное единичное животное, например мою собаку, в воспоминании. Оно всплывет как пластический оптический образ, отчетливо видимый в моем внутреннем поле зрения. Это представление я могу реализовать в себе в каждое мгновение, не нуждаясь для этого в словесном обозначении. То же самое имеет место и в отношении его первого руководящего представления — такса. Ближайшее более широкое руководящее представление — собака — очень характерно для перехода от конкретного к абстрактному мышлению: здесь уже гораздо труднее заставить всплыть в своем сознании прямой наглядный образ, скажем — реальный образ. Это может произойти в форме вытеснения, причем с конкретной отчетливостью в сознании фигурирует определенный единичный экземпляр, например моя такса, в качестве представителя вида «собака». Если же мы постараемся избежать этого, то тогда при представлении «собака» мы переживем нечто очень бледное, едва даже уловимое в нашем внутреннем поле зрения, нечто, что имеет большое сходство с образами сновидений и должно быть обозначено как сгущение. Тогда перед нами без всякого порядка проносятся элементы образов частей разных пород собак, например формы ног и головы, и все это в неясном сцеплении, как и при сновидении, меняя каждое мгновение освещение, так что выступают несколько отчетливее элементы формы и цвета то одной породы собак, то другой, причем последние так же быстро сглаживаются, как и первые. Но самым осязательным во всем процессе представления здесь уже не является больше оптический реальный образ, но его символ-слово, которое я или произношу, или даю всплыть во мне как внутреннему звуковому образу. Еще разительнее это перемещение центра тяжести в пользу слова становится при следующем руководящем представлении «животное», где едва может возникнуть лишь бледное сгущение. Если мы скажем живое существо или, как самое широкое руководящее представление, существо, то при этом получим отчетливое осознание, что внутреннее поле зрения остается как будто пустым. Этот эксперимент свидетельствует, что самые широкие руководящие представления являются и самыми бледными абстракциями. Абстрактное представление, как прекрасно это выражают слова «абстракция», «абстрагировано», отвлечено от реального образа. Его «тело» составляет только слово, без твердой опоры звукового образа слова абстракция не была бы вообще чем-либо психически реализуемым и, как ничто, расплылась бы в воздухе. Заметим также: агглютинация образов представляет собой последовательную переходную ступень к абстракции, точно так же, как и само развитие языка отчасти может быть понято как результат агглютинации звуковых знаков между собой и этих комплексов звуков с реальными образами из зрительной, осязательной и звуковой сфер. Мы видим, как благодаря этому все более сложному сочетанию образов возникло, как новый верхний слой, абстрактное мышление, опирающееся почти только на слово.

Ясно, что агглютинация образов составляет только одну сторону в абстрактном мышлении, только переходную ступень в процессе его развития, которая феноменологически в бодрствующем (логическом) мышлении уже совсем не ощутима, между тем как в сновидении освобожденное от напряжения мышление немедленно заставляет выплывать из абстракций те чувственные образы, которые в них заключались. Мы получаем абстракции как готовые продукты длительного развития языка у наших предков, мы не создаем их заново для себя, но мы оперируем ими по закону сокращенных формул, не нуждаясь в том, чтобы их чувственные образные элементы, при быстром и строгом логическом мышлении, проявлялись в нас. Поэтому добрая часть нашего бодрствующего мышления, рассматриваемая феноменологически, в действительности не наглядна.

Но с эволюционной точки зрения абстрактное мышление не может быть целиком выведено из наглядных образов внешнего мира. Мы уже говорили о собственных тенденциях нашего душевного организма, которые не могут быть сведены к чувственным впечатлениям внешнего мира. Мы признали это уже на нижних ступенях развития в отношении ритмических и особенно геометрически стилизующих тенденций. Надо думать, что в нас уже первоначально заложены и собственные душевные тенденции не наглядного рода к более высоким логическим операциям; определенные общие направления работы аппарата. Разумеется, в мышлении первобытного человека еще нет никаких логических категорий, как их понимали Аристотель и Кант. Но тенденции, из которых позднее в твердых линиях выкристаллизуются логические категории философов, уже должны быть заложены. Отчасти мы это рассматривали, когда говорили о мышлении во сне. Как категории» прежде всего обозначаются отношения, которые душевный аппарат создает между образами. Следовательно, сюда входят определенный пространственный и временной порядок вещей, соединение различных частичных точек зрения в цельный, всегда понимающийся только в одном смысле предмет, приведение самого себя в отношение к этому предмету, что обозначают как интенциональный акт (Брентано, Гуссерль), резкое разделение между «я» и внешним миром, субъектом и объектом, дающее возможность внутренние душевные образы переживать как собственные продукты «я», другие также же непосредственно как «не-я», как предметы реального внешнего мира. Над этими формами предметного порядка строятся более высокие формы логического порядка: сравнение двух образов, их взаимного соподчинения, причинное мышление, согласно принципу причины и следствия, и телеологическое мышление — с точки зрения цели. Это только некоторые из важнейших категорий, согласно которым бодрствующим мышлением направляется хаос сферических образных элементов.

Интересно видеть, как в шизофреническом мышлении (и аналогично в духовном направлении здоровых шизотимиков) оба вида упорядочивающих принципов — сферически-агглютинирующий и логически-категориальный — часто распадаются и затем оба выступают отдельно в чистом виде. Таким образом, у шизотимика получаются, с одной стороны, символические, насквозь мистически-иррациональные, с другой — совершенно сухие, точные, строго логически-систематические формы мировоззрения, которые в шизотимических умственных построениях (у душевнобольного кататоника, равно как и у великого шизотимического философа) образуют часто замечательные комбинации. Противоположным является умственный тип циклотимиков, наглядно-предметный, начиная от реалистически юмористической группы здоровых вплоть до гипоманического мышления, промежуточный тип, равно свободный и от символических остаточных элементов (Abbauelementen), и от слишком строгого логического расчленения. В циклотимическом мышлении образы четко упорядочены в предметном отношении, но слабо в логическом. Связь образов совершается преимущественно наглядно-чувственным способом, в форме рассказа, протекающего во времени, в форме пространственно связанного описания, вплоть до скачков мыслей при мании, но и тогда также сообразно чувственному характеру звука.

Если мы сравним с апперцептивным мышлением ход мыслей в нашей второй схеме, то, как отмечали ранее, мы увидим, что здесь руководящее представление отпадает, т. е. представление а («болезни человека») не действует констеллирующе на последующий ряд мыслей таким образом, чтобы до сознания доходили только его частичные представления. Но начиная уже с третьего члена ряд отклоняется во все новые и новые области, не имеющие уже более прямого отношения к исходному представлению. Однако этот ряд не лишен связи. Недостает только надписи, связующего звена, общей идеи, которая соединяла бы весь ряд в цельное образование. Каждое представление каким-либо образом связано с предыдущим и последующим, но не со всем комплексом как целым. В этой цепи нет главных и второстепенных членов: каждое представление имеет такое же значение, как и другие, и связывается с последующим без всякого отношения к предыдущему.

Этот тип мышления мы обозначим как свободное ассоциирование или как мышление, имеющее внезапный характер. Выражение «ассоциация» означает не что иное, как связывание душевных содержаний. Связывание отдельных членов между собой совершается или по смежности, по нахождению их друг около друга в пространстве и во времени (например, груша — дом в саду или жилище — кирпич), или по сходству звуков слова, образа или содержания (например: Ziegel (кирпич) — Spiegel (зеркало) или люди — животные). Эти принципы связывания обозначают также как законы ассоциации. Любое из внешних впечатлений тоже может стать исходной точкой для свободноассоциативного мышления на основании тех же самых принципов, причем каждое из этих впечатлений является столь же лишенным значения, как и внутренне выплывающие образы. Апперцептивное мышление устраняет из ясного сознания как представления так и восприятия, поскольку они не имеют отношения к руководящему представлению. Погрузившийся в глубокое размышление человек «не замечает больше, что совершается вокруг него». Коль скоро в свободноассоциативном мышлении эта цензура отпадает, возникает повышенная отклоняемость мышления благодаря внешним чувственным впечатлениям.

Дело обстоит таким образом, что наше мышление не может быть только апперцептивным или только свободноассоциированным. Скорее, это те самые крайние полюсы, между которыми движется наше дневное мышление. К чисто апперцептивному типу мы приближаемся только при самой сосредоточенной интеллектуальной деятельности, например при чтении лекций или написании научных статей, к свободноассоциативному типу — только в описанных выше состояниях полного освобождения душевной жизни от напряжения. Но наше обычное течение мыслей, при исполнении своих ежедневных служебных обязанностей и в частном разговоре, совершается таким образом, что некоторое время оно остается связанным руководящими представлениями, чтобы затем; оторвавшись от того или другого руководящего представления, непринужденно отдаться свободным ассоциациям по смежности или сходству или тотчас же снова очутиться под властью нового руководящего представления, причем в зависимости от духовной предрасположенности и мгновенной сосредоточенности может приближаться больше то к апперцептивному, то к свободноассоциативному типу.

Мы должны четко представлять, что более высокий апперцептивный тип мышления никогда не совершается сам по себе, а представляет собой только верхнюю надстройку над постоянно продолжающим работать механизмом свободных ассоциаций мысли. Непрерывно по всем направлениям там внизу совершаются свободноассоциативные соединения, но руководящее представление, как магнит, висит над ними и притягивает родственные ему элементы наверх, в свет сознания, между тем как другие элементы, едва успев возникнуть, уже снова теряются в темной сфере.

Выше мы показали, что апперцептивное мышление по мере расширения его руководящих представлений должно становиться абстрактнее по своему логическому сооружению, потому что большие группы образов, участвующие в одном акте, по необходимости становятся все менее образно-реальными. И наоборот, чем чище свободноассоциативное мышление, тем больше оно стремится обратно к конкретной образности. Чем полнее мы освобождаем себя от всякого напряжения, тем более свободное ассоциирование в пассивном положении покоя приближается к типу сновидения и гипноза. Связывание мыслей в ряд предложений начинает разрушаться, их словесное формулирование уступает место реальным образам, непосредственному созерцанию внутренне всплывающих в сознании живых фигур и сцен. Одновременно с осознанием совершенной пассивности внутреннего переживания возникает затруднение с помещением его в те или другие условия времени. Воспоминания и желания, касающиеся будущего, переживаются как имеющие характер действительного настоящего. Примерно здесь находится самая крайняя граница бодрствующего мышления. При дальнейшем ослаблении душевного напряжения сознание становится все более неясным и сумеречным; теперь уже вместе с предметностью во времени начинает разрушаться и пространственная предметность внутренних образов, между сценически упорядоченными группами все чаще вторгаются фантастические элементы, т. е. асинтаксические кататимические агглютинации образов. Этим достигается состояние глубокого сновидения, которое, как мы видели, имеет почти исключительно чувственно-образный характер, причем от абстрактного мышления сохраняются только единичные отрывки, которые без всякого порядка возникают в чувственно-конкретном материале.

Мы можем, следовательно, считать, что состояние более глубокого сна и гипноза начинается примерно там, где появляются асинтаксические агглютинации. Выше этой границы находится тип, который мы уже обозначили как мышление группами образов (Bildstreifendenken), как пассивное развертывание сменяющихся групп образов, из которых каждая отличается упорядоченным сценическим характером и, следовательно, представляет действительно пережитые или реально возможные сочетания образов. Этот тип течения мыслей в поверхностном сновидении и при поверхностном гипнозе психологически сходен с мышлением группами образов, как оно проявляется при сильно ослабленном бодрствующем состоянии в свободном ассоциировании. Оба состояния следует понимать как тождественные и незаметно переходящие друг в друга.

Но следует знать, что существуют некоторые нервно-психопатические люди, которые чаще всего близки к шизофреникам. У них уже в состоянии легкого ослабления без симптомов глубокого сна мысли фантастически диссоциируются и распадаются не только на упорядоченные ряды картин, но отчасти и на кататимические агглютинации. Подобных людей называют грезящими наяву. Если это одаренные люди, то подобные сны наяву могут выкристаллизоваться в высокохудожественные произведения-фантазии, подобные тем, что мы находим, например, у Э. А. По, Э. Т. А. Гофмана или Мёрике. Сны наяву у обыкновенных людей также дают врачу ценный материал для анализа их более глубоких психологических механизмов, а также соответствующих продуктов сна.

Приведем еще один небольшой пример упорядоченного мышления группами образов, причем, естественно, словесное выражение — это только перевод внутренних реальных образов для протоколирующего врача. Пациент, лежа спокойно, дает возможность всплывать в сознании своим внезапным мыслям и тотчас же сообщает о них врачу.

  1. Мои родители, мои сестры и я ехали на дрожках через Шарлоттенбург. Это было на Пасху, мы с сестрой получили ловушку для кроликов порядочной величины. Мы оба радовались не столько подарку, сколько тому, что проходящие мимо люди думают, будто у нас в руках живые кролики (чего они, естественно, не думали).
  2. Равным образом в Берлине у одного дяди, который меня заставляет бросать в его куртку десятипфенниговые монеты, а за это он приказывает, чтобы шоколад выпал из его рукава.
  3. В то время, как у меня был дифтерит. Это было на Рождество. Моя мать вынимает меня из постели и заставляет один раз ночью привести в качательное движение висячие качели. На постели у меня маленькая торговая лавка, из которой я продаю серой сестре сделанный из камня хлеб.
  4. Нахожусь на уроке у умершего учителя Ш., который хочет рассказать мне предание о кресте и крыше одного монастыря, но его прерывает звон.
  5. В Берлине. Отец идет со мной, без ведома матери, к Наву, где мне обстригут мои локоны, из-за чего позднее моя мать очень сердится, и т. д.

Данный отрывок от приведенного в начале этого отдела протокола отличается только по степени ассоциирования. В том, первом, протоколе еще пробиваются более абстрактные умственные элементы и как бы зачатки руководящих представлений, хотя течение мыслей в целом и начинает уже становиться в значительной степени конкретно-образным и свободноассоциативным. В. нашем втором протоколе еще только нанизываются образ за образом, проходит ряд пластически-наглядных воспоминаний детства, ассоциативно очень слабо связанных между собой. Сами образы не диссоциированы фантастически, но каждый из них дает упорядоченную маленькую сцену реального порядка. Рассказ, за исключением немногих мест, имеет характер настоящего времени.

К нашей группе принадлежит, наконец, ход мыслей во время скачков мыслей при мании. Больной манией на вопрос: «Как поживаете?— Wie gehts?» — отвечает, например, следующим образом:

«Дела идут так, как они стоят (Es gent, wies steht). В каком полку вы состояли? Господин полковник дома. В моем доме (Hause), в моей келье (Klause)! Вы видели д-ра Клауса? Знаете ли вы Коха, знаете ли вы Вирхова? У вас чума или холера? Ах, прекрасная часовая цепочка (Uhrkette), как поздно (spat?..)»

Почти нигде мы не можем найти таких классически чистых примеров свободного ассоциирования, как у больного манией при скачках мыслей. Нет даже следа какого-нибудь руководящего представления, напротив, каждая мысль связывается с последующей по принципу простых законов ассоциации. В нашем примере имеется также и прекрасный образчик отклоняемости внимания внешними впечатлениями (часовая цепочка).

Маниакальные скачки мыслей отличаются от ослабленного мышления здорового человека, при полном согласии в других отношениях, главным образом двумя моментами: прежде всего у маниакального субъекта за одно и то же время через светлый центральный пункт сознания проходит больше образов, чем это имеет место в состоянии полусна, при котором всегда отдельные светлые образы сменяются многими едва сферически намеченными; в результате у маниакального субъекта возникает чувство напора мыслей. В связи с этим и двигательным возбуждением в области речи в мышлении маниакального больного возникает гораздо меньше законченных наглядных внутренних сцен. Хотя и его мышление чувственно-конкретно и бедно абстракциями, но при своей быстроте оно пользуется обычно ближайшим самым банальным и самым заученным чувственным материалом, звуковым образом слова. Потому-то мы и находим в маниакальном мышлении такое сильное преобладание чистых звуковых ассоциаций (Hause — Klause — Klaus). Но ясно, что при этом слова имеют совершенно другое значение, чем для апперцептивного мышления. Они появляются здесь при звуковой ассоциации не как абстрактные символы для чего-либо содержательного, но чисто как непосредственные акустически реальные образы.