Назад к списку

Семантика ритма. Ритм как непосредственное вхождение в континуальный поток образов

Печатается по: Налимов, В.В. Вероятностная модель языка. О соотношении естественных и искусственных языков. / В.В. Налимов ; [этот параграф написан совместно с Ж. А. Дрогалиной]. - 2-е изд., перераб. и доп. - М.: Наука, 1979.

Кто-то едет — к смертной победе.
У деревьев жесты трагедий:
Иудеи — жертвенный танец!
У деревьев — трепеты таинств.
Это — заговор против века:
Веса, счета, времени, дроби...
Се — разодранная завеса:
У деревьев — жесты надгробий...
Кто-то едет. Небо — как въезд.
У деревьев жесты торжеств

Тексты... Какими разными они бывают... Отчего некоторые из них так волнуют, тревожат? — Сообщают. Знаем это, только не всегда сразу можем уложить это сообщение в привычную, видимую форму — слова. Но невидимая форма Сообщения уже вошла в нас, мы ее приняли: «Се — разодранная завеса».


Какая невидимая составляющая так убедительна, достоверна, реальна...

К чему она нас обращает...

На каком уровне «эксплицирует» сообщение, делая его лично направленным, обусловливая:

«вход» через индивидуальные возможности каждого (априорная функция распределения смысла слова);

личное узнавание путем проявления творческого импульса, данного каждому, опирающегося на живой опыт интуиции, которую можно было бы определить как внелогическую способность к постижению интрапредметного, путем которой, по определению А. Бергсона, «переносятся внутрь предмета, чтобы слиться с тем, что есть в нем единственного и невыразимого».

Способность сопричаствовать пульсу мирового бытия. Со-бытие.

Чем так волнуют сообщения, которые уже не тексты как логическое развитие идеи, а Тексты как раскрытие Таинства?

Может быть, реализацией именно этой возможности, воплощением способности к личному творчеству, постижению — в самом непостижимо безбрежном смысле этого слова...

Вздрогнешь — и горы с плеч,

И душа — горе.

Образ. Не сложение — слияние, нераздельность: цельность — видение, видение. Реализованное в организованное сообщение. Ритмичное. Свернутое.

Ритм — то, что позволяет наблюдаемое явление записать существенно короче, чем оно обозначено, обрисовано, без обращения к абстракции.

Как это возможно? Через какие особенности?

Ритм..., а здесь мы будем говорить только о ритме текстов... Что это такое? Рифма: консонанс, ассонанс, аллитерация, рефрен- все это только внешние проявления ритма. Внутренне, в своей глубинной сущности, ритм — это нечто гораздо большее; это, может быть, размытие смысла слов, слияние их в непрерывный, внутренне неразрывный — континуальный поток образов. Или, иными словами, ритм — это возможность небейесовского чтения текстов. В обычной, ритмично не организованной речи мы пользуемся, как об этом уже много говорилось выше, бейесовским чтением: смысл слова μ уточняется его употреблением, мы произносим фразу у и в нашем сознании возникает функция р (у/μ), которая действует как некий фильтр на априорно заданную функцию распределения смыслового содержания слова р (μ). Из множества смысловых значений слова μ выделяется некое подмножество значений с новыми, опять-таки вероятностно заданными, весами. Словесное окружение, сужая и уточняя, ограничивает смысл слова μ, приводя его в соответствие со всем текстом. Иначе все происходит в ритмичном тексте. Ритм — руководящее начало, связующее разнообразные отдельные группы в единое целое. Текст здесь организуется так, чтобы слова не ограничивали друг друга, а наоборот — расширяли свое содержание, плавно перетекая, сливаясь в один поток. Разве не так?

Перерытые как бритвой,
Взрыхленные небеса,
Рытвинами — небеса,
Битвенные — небеса.
Перелетами, как хлестом,
Хлестанные табуны,
Взблестывающей луны,
Вдовствующей — табуны!

Нужен ли комментарий! Нужно ли говорить о том, как слова, вливаясь, создают один, свободно текущий образ «облака».

Слова, под влиянием соседних слов, выходят за границы, заданные априорными функциями распределения их смыслового содержания. Границы слов стираются. Слова сплетаются, смыкаются — будучи разными по своему содержанию.

Что же является организующей силой для этого хаотического, с позиций логики, нагромождения слов? Ритм — во всем разнообразии своего проявления. Он заставляет слова находиться там, где они поставлены, теряя свои смысловые границы. Формально математическое изучение рифмы, как бы тонко и деликатно оно не было сделано, само по себе еще не раскрывает образ стиха. Важна не только и не столько рифма, сколько те слова, которые сплетаются посредством ритма, запечатлевая скользящий образ.

Многократное употребление синонимических слов делает ритмичным даже прозаический текст. Синонимы — это не идентичные, но только близкие по смыслу слова. Множество синонимов размывает смысл слов, сливает их во что-то необозримо большое. Монословный, бедный синонимами текст всегда выглядит уныло. Когда мы говорим о словарном богатстве текста, то имеем в виду, видимо, чаще всего его синонимическое богатство. Синонимическое богатство прозаического текста, может быть, есть мера его ритмичности. А в поэтических текстах синонимическими становятся все строки — синонимы друг друга и синонимы образа «облака». Слово «облако» расширилось, растеклось — превратилось во что-то грандиозное, фантастическое, имманентное тому, что чувствует поэт. В словах, в их безмерном нагромождении оказалось выраженным то, что словами не выражается. Мы узнаем Имя облака, услышанное поэтом.

Но, может быть, о ритме лучше говорить другими словами, краткими, отрывочными, вовсе не пытаясь плести логических построений:

  1. Ритм — свидетель состояний очищенности, освобожден- ности от шумов — обрывков мысли, состояние «входа».
    Пребывание «внутри».
    Там, где отсутствуют дискреты, где все пребывает во всем, где происходит неосознаваемое, внелогическое считывание с континуального потока образов.
    Резонансное состояние.
  2. Ритм — порождение резонанса, связующая составляющая, преобразующая континуальный образ в дискретный символ,— именующая. Но собственно Имя остается тайной и не произносится.
  3. Ритм — катапульта: «И слово с воплем вырвалось из слова», — открывающая сущность, имманентную Имени.
  4. Ритм — самостоятельность воздействия (без необходимости разъясняющего контекста).
    Нечто, открытое непосредственному восприятию теми возможностями постижения, которые обращены прямо к континуальным образам.
  5. Ритм — свидетель возможности приближения к Тайне мира, восполняющий тексты, записанные только согласными.
    Согласные звуки — это мускулы речи; в них сила, рамка, рисунок звука; это берега, в которых сдерживается текучая сущность гласных, добывающий необходимые гласные, раскрывающие тайный смысл с такой силой, что он становится очевидностью, достоверностью, реальностью.
  6. Ритм — слияние с Именем.
  7. Ритм — обусловленность паузы. Ее организованность.
    Пауза — законченность высказывания. Завершенность. Возможность взглянуть на недостроенное и достроить без слов. «Понимание... приходит в интервале между словами, между мыслями, этот интервал — безмолвие...» (слова Кришнамурти).
  8. Ритм — освобождение от логики.
    Он независим, запределен. И наши тиранические покушения «поверить алгеброй гармонию» бессильны.
  9. Ритм — архаика, нечто чуждое нашей культуре, сохранившееся открыто только в поэзии и лишь иногда вырывающееся из подполья в других текстах. И часто под покровом логически текущей мысли мы явно о нем тоскуем.

И тогда на нас обрушивается двухструктурный или лучше — двуликий текст...
Это удивительно, но нужно признать, что парадоксально построенные высказывания так же размывают смысл слов и тем придают тексту ритмичность. Вспомним хорошо известный, ранее уже упоминавшийся дзэн-буддийский коан:

Обладает ли пес природой Будды? Ничто!

Адепт, поступающий в дзэновский монастырь, должен месяцами или даже годами размышлять над смыслом этого коана. Но коан не имеет логической разгадки. Здесь речь идет не о размышлении как о логическом анализе, а о медитации. Надо достичь такого состояния, чтобы столь разнородные по своему смыслу слова как «пес» и «Будда» расширились так, чтобы смогли слиться во что-то единое, и это слияние происходит через то фундаментальное, но не выразимое в словах буддийское представление, которое кодируется одним словом «ничто». Если ученик обретает способность к пониманию коана, то это, но-видимому, обозначает и то, что он достигает нового состояния сознания — перед ним открывается возможность прямого входа в континуальный поток. И заметьте, как предельно компактно записывается та формула, которой открывается вход в другое состояние сознания.

Если смысл слов безгранично размывается, то они, естественно, выходят из-под контроля логики. Из текста исчезает представление о противоречии. Не могут содержать противоречия тексты, сотканные из размытых, плавно переходящих друг в друга слов. Если мы, скажем, начнем вдумываться в смысл слова «жизнь» и все больше и больше расширять его смысловые значения, то рано или поздно поймем, что оно включает в себя и представление о смерти — смерть превращается в составную часть жизни. Исчезает возможность противопоставления жизни смерти, и в текстах немедленно снимается противоречие, которое может порождаться узким — дискретным — пониманием слов «жизнь» и «смерть». Диалектику такого перетекания смысла слов хорошо умеют описывать японские философы.

Вот слова современного японского мыслителя Масао Абе:
В дзэне, отрицающем всякую двойственность, включая и вертикально направленную, нет ни владычества Бога, ни идеи творения, ни Страшного суда. История, как и человеческое существование жизнь—смерть (затзага), не имеет ни начала ни конца. Существует только безначальное начало и бесконечный конец. Это не есть некоторое смутное представление, неопределенный взгляд, но цельная концепция, возникшая через отрицание вертикально направленной двойственности, имплицированной в историческом воплощении. Поскольку samsara безначальна и бесконечна, история не имеет центра, и, следовательно, каждый момент истории является центром. Поэтому, как я утверждал раньше, в каждый момент нашего существования жизнь — смерть мы осознаем парадоксальное единство-тождество бытия и умирания во всей их целостности-полноте. Отсюда и наша освобожденность от них. В каждый момент осознавания нашей экзистенции «Великая Жизнь» и «Великая Смерть» осуществляется в нас. Именно поэтому в истории отсутствует движение. В каждый момент проявляется глубокое разъединение. Время и история с точки зрения нашего экзистенциального переживания есть соединение актуальных разобщенностей, равно как переживание «Великой Жизни» через «Великую Смерть», осознаваемую ежемоментно.
Этот отрывок невольно хочется сравнить с Апокрифом от Фомы, стоящим у истоков нашей культуры:
19. Ученики сказали Иисусу: Скажи нам, каким будет наш конец. Иисус сказал: Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале, и он познает конец, и он не вкусит смерти.

Но вернемся к текстам культуры наших дней. И здесь среди серьезных (т. е. непоэтических) текстов иногда можно обнаружить двуликие — обладающие одновременно как логической, так и ритмической составляющей. Вот перед нами «Логико-философский трактат» Л. Витгенштейна. Он написан профессионалом логиком и, несомненно, в каком-то своем проявлении четко логически организован. Но в то же время многие, наверное, согласятся с тем, что он внутренне ритмичен, и в этом магия его воздействия. Но там нет и намека на какое-либо проявление рифмы. Ритмичность задается парадоксальностью суждений — текст «Трактата» состоит из последовательно перенумерованных парадоксов. Структура парадоксов сама по себе здесь интересна. Это краткие, весьма лаконичные, но богатые внутренним содержанием высказывания, Находившиеся в явном противоречии с общепринятыми в нашей культуре представлениями. Вот один из таких парадоксов:

Смысл мира должен лежать вне его. В мире есть, как оно есть, и все происходит так, как происходит. В нем нет никакой ценности, а если бы она там и была, то она не имела бы никакой ценности (парадокс 6.24).

Это высказывание явно не соответствует кардинальным представлениям западной европейской культуры, глубоко пронизанной представлениями о цели как в личном плане — для каждого человека в отдельности, так и в общенациональном и даже общекультурном смысле. Историческое развитие европейской культуры — это формулировка целей, борьба за их осуществление, а потом невольная дискредитация их и отказ от них. Краткое высказывание из «Трактата» немногими, совсем простыми, скупыми словами обрушивается на эти основы миропонимания. И сила этих слов отнюдь не в их логической убедительности. Ведь неправомерность нашего представления о цели можно было бы хорошо обосновать и чисто логически — достаточно было бы сказать, что «цель» — это метапонятие и потому оно не может находиться в нашем мире иерархически ниже лежащих объектных понятий. Но такая система суждений потребовала бы уже введения в рассуждения абстрактных представлений весьма высокого порядка. Автор «Трактата» не поступает так. Вместо этого он ткет из слов кружево, заставляющее читателя задуматься не над тем, что выражено в словах (в них ведь, строго говоря, почти ничего не выражено), а над тем, что стоит за этими словами, если смысл их сильно расширить. Слова здесь не доказывают мысль автора — они просто заставляют задуматься над тем, что же должно находиться в сознании человека, оказавшегося способным так осознать проблему. Заметьте, что в приведенном парадоксе есть и чисто логическое противоречие: «... нет никакой ценности, а если бы она там и была, то она не имела бы никакой ценности». Все это напоминает дзэн-буддийский коан. В европейской философской литературе «Трактат» занимает особое положение в силу своей инородности. Отсюда резко негативное отношение к нему и позитивистски настроенных философов. Карнап рекомендовал прочесть его и выбросить. Поппер иронически говорит о Витгенштейне как о ком-то, претендующем на роль пророка. В свое время «Трактат» с трудом увидел свет.

Обратимся теперь к истокам европейской культуры. Как это ни парадоксально, но мы должны признать, что в истоках европейской культуры, веками столь последовательно развивающей культ рационального мышления, лежат совсем противоположные начала — рационализм эллинизма и иррационализм раннего христианства. А о европейской культуре, несмотря на все многообразие ее ветвлений, все же хочется говорить как о чем-то целом, — ведь и европейский атеизм носит прежде всего все же антихристианский характер, совсем отличный, скажем, от восточного нигилизма. Ведь атеизм прежде всего должен с чем-то спорить, и, следовательно, структура его определяется тем, с чем он спорит, а затем теми аргументами, с помощью которых он спорит, а эти последние, естественно, должны находиться в рамках существующей парадигмы, иначе они просто не будут понятны и не будут приняты. По-видимому, уже в средневековье усилиями Фомы Аквинского католическое христианство облекается в одежды рационализма, отточенного сильнее, чем это было у Аристотеля; краткий анализ развития детерминизма в европейской культуре дан в нашей работе.

Было бы очень интересно проследить за тем, как в европейской культуре по мере ее развития происходила борьба двух стилей в организации текстов — логического и ритмического. В наши дни ритмическая структура текста нашла свое новое проявление в философии экзистенциализма. Наверное, не будет большим преувеличением утверждение о том, что эта философия, в сущности, покоится просто на каком-то безграничном, космическом звучащем, расширении смысла совсем, казалось бы, простого слова «экзистенция». А в нашей стране противопоставление «физиков» «лирикам» не есть ли отголосок все того же спора, направленного на то, чтобы в нашей интеллектуальной жизни большую роль играли ритмично организованным текстом. Но обсуждение всех этих вопросов выходит за пределы наших возможностей.

Мы так мало смогли сказать о том, что такое ритм!